Последнее лето - Страница 122


К оглавлению

122

Уже позвонив, Серпилин мысленно обругал себя за это.

Звонок авиаторам – лишний звонок, а все же не удержался, позвонил! Ничего не попишешь. Чем ближе к делу, тем сильней беспокоишься. И как ни держи себя в руках, все равно это внутреннее беспокойство найдет действительный выход только завтра, в самом сражении.

Серпилин посмотрел на часы. Захаров все еще не звонил. Наверно, был в дороге. До прихода Никитина оставалось несколько минут.

Серпилин оглядел рабочий стол. Как ни странно, на нем ничего не оставалось. Все, что к этому времени было намечено сделать, было уже сделано.

«А вообще-то война в голове помещается, только когда ее по частям берешь, – подумал Серпилин, устало заводя обе руки за голову и несколькими движениями – взад и вперед – пробуя, не болит ли сломанная ключица. – Сейчас об одном подумаешь, потом о другом, потом о третьем, потом о четвертом. И так вот день за днем, год за годом мозг забит всем этим – то одним, то другим, то третьим, одно за другое цепляется, одно другим движется… А если бы взять все, что пережито, да обо всем сразу подумать: что она такое, война, из чего состоит? Голова лопнет! Никакие обручи не удержат».

– Входи, – сказал он навстречу появившемуся в дверях домика полковнику Никитину. – Садись. Рассказывай, какие у тебя секреты.

– Могу и стоя доложить, товарищ командующий. Секреты у меня короткие, на три минуты, – сказал начальник особого отдела – так его по привычке мысленно называл Серпилин, хотя особые отделы еще в прошлом году были переименованы в «Смерш».

– Ничего, не спеши, – сказал Серпилин, – кто-кто, а ты меня редко тревожишь. Не помню, когда и был…

Пока полковник Никитин, на вид молодой, а на самом деле совсем не такой уж молодой, красивый блондин, придвигал себе табуретку и садился напротив, Серпилин, глядя на него, подумал, что вряд ли за все два года совместной службы с Никитиным у них наберется хотя бы два часа разговору.

Человек молчаливый и хладнокровный, куда ему не положено, носа не сует, но и свои права помнит. Такой и должен быть контрразведчик. На глаза не лезет, докладывает редко, и то большей частью Захарову. Так уж повелось. Делает свое дело без лишних слов, а входить в подробности – как и что – нет оснований.

– Извините, товарищ командующий, – с каким-то непривычным для него выражением лица сказал Никитин. – Может, отругаете меня, что в такой день, но все же решил доложить. Когда мы весной сюда перемещались, вы в моем присутствии сказали члену Военного совета, что дорого бы дали встретить здесь кого-нибудь из тех, с кем в сорок первом из окружения шли…

– Сказал, а что? – спросил Серпилин, в душе веселея от предчувствия чего-то еще неизвестного, но хорошего. – Не одни божьи угодники в чудеса верят, а и мы, военные люди. Какая же война без чудес?

– Чудо не чудо, – сказал Никитин, – а недавно переправили к нам из Могилева одного работавшего там по нашей линии человека. Учли ошибки прошлого, чтобы, начав территорию освобождать, от недостатка информации не наломать дров, как иногда бывало с нами раньше, – не покарать тех, кто под видом службы у немцев на нас работал.

– Это умно. Нет хуже, чем зазря пропасть. – Серпилин вспомнил слышанный им зимой от Захарова рассказ, как в полосе их армии вешали старшего полицая, а он уже в петле крикнул: «Да здравствует Советская власть!»

– Хотели было, получив информацию, этого работника обратно по воздуху перекинуть, а потом отдумали: еще подобьют, захватят, начнут за язык тянуть… Решили перед началом операции не рисковать, оставили у себя до освобождения Могилева. А сегодня он вдруг ко мне с ножом к горлу: «Дайте возможность увидеть командующего, я с ним из окружения шел…»

Серпилин прикинул – кто бы это мог быть? – но удержался, не стал спрашивать за минуту до того, как увидит самого человека.

– Могу предъявить для опознания, – усмехнулся Никитин, так и не дождавшись вопроса, – в моей «эмке» сидит, с вашим адъютантом разговаривает.

– Ну что ж, предъяви! – сказал Серпилин.

Никитин вышел из домика, а Серпилин встал и заходил взад-вперед. Он не был суеверен, но встреча с одним из тех, с кем выходили тогда из-под Могилева, теперь, накануне наступления на тот же Могилев, казалась счастливой приметой. И, увидев за плечом вошедшего Никитина лицо человека, которого мысленно давно похоронил, он с удивительной простотой подумал, что завтра все непременно пойдет так, как надо.

– Здравия желаю, товарищ командующий, – выдвигаясь из-за плеча отступившего в сторону Никитина, сказал этот знакомый человек, со все еще юным лицом и курчавыми волосами. Он держал пилотку в левой, прижатой к телу руке, наверное сняв ее для того, чтобы Серпилин сразу узнал его по шевелюре. – Капитан Сытин явился в ваше распоряжение.

– Здравствуй, Сытин. Обрадовал. Даже не верится…

– Самому не верится, товарищ командующий.

Серпилин шагнул к нему, обнял и, оторвавшись, посмотрел ему в лицо так, словно там могло быть написано все, что случилось с ним за три года.

Но на лице его как раз и не было ничего написано. Это неправда, что на лице всегда все написано. Просто проходят годы, и люди старше становятся. А этот даже и старше не стал – все такой же, как в то утро, когда, переправившись через Днепр, шли лесом и встретили уполномоченного особого отдела 527-го полка капитана Сытина и старшину Ковальчука с группой бойцов и знаменем дивизии.

Старшина Ковальчук потом так и пронес через все окружение на себе, под гимнастеркой, это знамя. Сытин за неделю до выхода был тяжело ранен миной в бедро и в ногу. День тащили его за собой и оставили без сознания ночью в глухой смоленской деревне. «Плохой он, – сказал тогда при докладе Серпилину старшина Ковальчук, сам заносивший Сытина в избу. – Но уж эти женщины, товарищи комбриг, так его пожалели, такой, говорят, молоденький, кучерявенький! Может, все же выходят?»

122